Slavdom-nn.ru

Славдом НН
2 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Как бить кирпичи головой

Почти десять лет жильцы многоэтажки в Петербурге не могут остановить падение кирпичей на головы прохожих

Несмотря на решение Арбитражного суда, строительная компания так и не приступила к ремонту фасада их дома, с которого валится кирпич.

Жильцы многострадального дома №19, корпус 2 по Варшавской улице продолжают неустанно бороться со строителями. Почти с момента завершения его строительства в Петербурге жильцы заметили серьезную проблему – облицовка фасада здания постепенно обрушалась. Куски кирпича с 16-го и 17-го этажей валились прямо людям на головы. Только чудом под стенами этого дома за почти 10 лет никто не погиб от ударов камней. Уже несколько лет подряд совет жильцов дома пытается добиться ремонта фасада и прекратить разрушения. НЕВСКИЕ НОВОСТИ попытались разобраться в этой проблеме и узнали, что за несколько лет активисты успели обратиться во все возможные инстанции и государственные органы, однако до сих пор проблема не была решена.

В 2014 году к проблеме жильцы дома решили привлечь профессиональных экспертов, которые должны были сделать специальное заключение. Работу доверили одной из петербургских компаний, которая имела все необходимые лицензии. Экспертизы продолжались почти месяц, сотрудники организации смогли изучить каждый сантиметр дома и ближайшей территории. По ее результатам должно было стать понятно, какие ремонтные и восстановительные работы необходимо провести на объекте.

Эксперты установили, что сам дом выполнен монолитным способом и по большому счету сама многоэтажная конструкция стоит надежно. В это же время была установлена серьезная проблема с облицовочной частью конструкции дома. Так, фасадные стены дома выполнены из газобетонного утеплителя и лицевого кирпича – именно эти части конструкции и разваливаются почти с момента постройки дома. Вердикт экспертов оказался неутешительным для жильцов – облицовочная часть дома находится в аварийном состоянии, в некоторых местах износ этих кирпичных конструкций превышает 50 процентов. Говоря простым языком, облицовочная кирпичная кладка деформируется, выгибается, и из нее вываливаются отдельные кирпичи. По факту наружная часть здания разрушается и требует немедленного ремонта.

После проведения экспертизы многолетняя борьба с застройщиком ООО «Л1 Истейт строй» продолжилась в суде. Дело рассматривали в арбитражном процессе, где компания ООО «Л1 Истейт строй» выступила ответчиком. Этот процесс в 2015 году завершился мировым соглашением, где строители пообещали выполнить все работы по ремонту фасада дома на Варшавской улице. Срок начала стройки по обоюдному решению должен был наступить в октябре 2017 года, а завершение ремонта планировалось к 1 ноября 2018 года. Однако жильцы дома рассказали НЕВСКИМ НОВОСТЯМ, что на сегодняшний день никто к работе так и не приступил. И несмотря на то, что сроки еще окончательно не истекли, люди всерьез опасаются, что аварийную кирпичную кладку никто менять не собирается.

«20 апреля на совещании в администрации Московского района был рассмотрен вопрос выполнения работ по ремонту облицовочного слоя фасадов многоквартирного дома по адресу улицу Варшавская дом 19 корпус 2. По результатам совещания принято решение, содержащее перечень действий, необходимых для выполнения указанных работ. Также были установлены сроки и ответственные исполнители. Однако, по состоянию на 26 июля 2018 года решение администрации Московского района не выполнено, установленные сроки истекли. В связи с этим просим направить в адрес ООО «Л1 Истейт строй» запрос о причинах неисполнения решений, а так же проинформировать собственников по поводу сроков выполнения строительных работ», – пишут чиновникам жильцы дома на Варшавской улице.

По информации НЕВСКИХ НОВОСТЕЙ, отчаявшиеся жильцы сейчас готовят отдельные обращения на имя губернатора Петербурга и в Общественный народный фронт в надежде, что на их проблему все-таки обратят внимание и помогут ее решить.

Соседка ломится в дверь

Периодически соседка, что живет выше на этаж, спускается и начинает непрерывно названивать в звонок, бить со всей силы по двери, пока ей не откроют. После того, как я открываю и говорю, что не желаю с ней общаться и прошу не ломиться в дверь, продолжает так же долбить и названивать. В час так спускается по нескольку раз. Раз в 2-3 месяца. Написал заявление по мелкому хулиганству и хулиганству.

Участковый вынес постановл. Об отказе в уголовном деле.

По УК отказали, а мелкое хулиганство проигнорировали и ни слова про него в постановлении об отказе. В объяснении та тетка сказала, что просто стучала в дверь, чтобы провести соседскую беседу, но я не открывал.

На видео у меня есть ее процесс долбежки, то, как я открываю дверь, и то как она продолжает долбить ногами дальше, даже не дожидаясь закрытия двери.

Как мне правильно обжаловать постановление?

Ответы на вопрос:

Постановление можно обжаловать в прокуратуру, либо в суд на Ваш выбор.

Это состав административного правонарушения по ст.20.1 Мелкое хулиганство КоАП.

Если участковый не реагирует, обращайтесь в прокуратуру за уклонение в регистрации правонарушений и преступлений от учета.

Жалобу стоит подать в порядке ст. 124, ст. 125 УПК РФ. Видео надо было оцифровать и приложить к заявлению, если этого не было сделано, то возможно стоит попробовать все сначала.

С Уважением, адвокат в г. Москва – Степанов Вадим Игоревич.

Налицо состав административного праванарушения по ст.20.1 КоАП РФ. Состава преступления не усматривается.

Вам надо не постановление об отказе в возбуждение дела обжаловать, оно законное, а добиваться привлечения её к адм. отаетственности по мелкому хулиганство. Бездействие полиции по данному факту обжалуйте в прокуратуре.

Похожие вопросы

Соседка снизу постоянно вызывает полицию с жалобами, что мы шумим и мешаем ее отдыху. Она может сделать это и ровно в 22.00. В последний раз дошло до смешного. Пришли сотрудники полиции, а мы с мужем вдвоем на кухне ужин готовим. К сожалению, слышимость в доме такая, что слышно, как люди просто разговаривают, но это только со стороны кухни. И сотрудники полиции подтверждают то, что нас слышно, ну а что теперь делать, не разговаривать? Мы же не мешаем ей спать, она сама сидит на кухне, смотрит телевизор и просто на зло вызывает полицию. Мы то понимаем, что у соседки не все в порядке с головой, да и сотрудники полиции, которые частые наши гости тоже это понимают, но говорят, что ничего сделать с этим не могут.

Читайте так же:
Раствор для кирпича помыть

Мы знаем точно, что она почему то нас недолюбливает и дело вовсе не в шуме, т.к. когда была ситуация, что ее соседка за стенкой (реально психически больная, состоит на учете) ужасно кричала почти 24 часа в сутки благим матом, так что даже мы это слышали (видимо у нее случилось обострение), мы вместе с ней сходили с ума, посреди ночи выходили в подъезд и пытались найти от куда крики, когда узнали, что это ее соседка, вызвали полицию, подтвердилось, что она психически больная и та самая наша соседка снизу сама подтвердила, что были крики на протяжении недели, НО никого не вызвала, хотя знала, что человеку плохо и ей нужна помощь. Неужели она ей не мешала спать, когда даже мы — соседи сверху, далеко от нее находящиеся все это слышали.

И бог бы с этими вызовами, но нам пришлось заплатить уже почти 15 000 руб., Один вызов — 3000 руб.

Что делать? Мы уже и объяснения участковому писали и лично с ним разговаривали и собирали подписи со всех соседей, все подтвердили, что мы не шумим и никому не мешаем. На комиссии были, но заплатить штрафы нас все равно обязали. И делают это постоянно!

Мы уже давно распрощались с мыслью приглашать гостей, но не можем же мы в своей собственной квартире перестать разговаривать и смеяться и каждый раз платить за это не маленькие штрафы.

У меня такая проблема. Соседка снизу не даёт спокойно жить. Ей вечно что-то не так, то в 2 дня слишком громко топаем, то в 8 вечера собака лает, то мы ее топим, хотя спускались смотрели и все нормально было. Она пожилая, лет 60. Взяла где-то мой номер и названивает постоянно, то собаку мою в мороз водой обольёт, ну это решили вопрос. Вот что можно сделать чтобы она не названивала? В чёрный список я ее кидала, так она звонит с других номеров (подруг) и скандалит мне нервы поднимает.

Моя соседка меня постоянно провоцирует на скандалы. я терплю уже больше 12 лет. выходит и кем меня не обзывает.. зная её образ жизни (ни с кем из соседей не общается и единственная дочка тоже не приходит. Только муж у нее) я думаю что она завидует и вредничает. что мне делать?

У нас с соседями общий тамбур на две квартиры. Они постоянно открывают дверь тамбура, у меня получается сквозняк. Пыталась поговорить. Не понимают и опять открывают дверь. Как можно решить этот вопрос?

«Их еще живыми закапывали»: история последней свидетельницы расстрелов в Бабьем Яру Раисы Майстренко

OBOZREVATEL публикует собранные нашей корреспонденткой в разные годы свидетельства спасенных из Бабьего Яра и тех, кто спасал других, рискуя собственной жизнью, когда в Киеве массово уничтожали еврейское население.

С Раисой Майстренко, которой было всего три года, когда она попала в пекло Бабьего Яра и чудом оттуда выбралась, мы познакомились несколько лет назад. Вплоть до своего 80-летия Раиса Вадимовна, известная в Киеве хореограф, руководила ансамблем танца «Оболонь».

«Научитесь, пожалуйста, считать людей»

Хотела наведаться к Майстренко и в нынешнем году, однако сразу в нескольких организациях, которые непосредственно занимаются памятью о Бабьем Яре, сказали: «Что вы, ее уже нет в живых!». Кто-то утверждал: мол, выбравшихся из Яра в Киеве вообще не осталось. Кто-то ссылался на. Википедию: да вот же написано, что жив один-единственный Михаил Сидько (его история спасения и от расстрела, и из сырецкого концлагеря, где над детьми ставили ужасающие опыты, тоже невероятна, и мы обязательно постараемся рассказать ее нашим читателям), его ведь даже в Кнессете награждали – как последнего, кто выжил.

К счастью, мне в голову пришла мысль позвонить в ансамбль. И преемница Раисы Майстренко, нынешняя худрук Анна Минаева, просто опешила: «Как. Господь с вами, жива Раиса Вадимовна! 5 октября возле дома по ул. Саксаганского, 131, где жила она в военные годы, установят памятный камень. Она тоже обещала быть». Точно так же был удивлен сын нашей героини Алексей Майстренко: «Интересно, с чего это все так решили? Да, у мамы не всё в порядке со здоровьем, за ней нужен уход, многое стала забывать. Но мама жива, а значит, есть в Киеве спасшиеся из Бабьего Яра. Даже если кому-то в нашем государстве, может, и хочется, чтобы они поскорее «закончились».

Глупо, неловко и неприятно сообщать людям о том, что их давно «похоронили». А тем, кому такое сообщают, наверняка обидно это слышать. Поэтому всех тех, кто по долгу службы обязан был знать (ну, скажем, накануне 80-летия трагедии поинтересоваться), сколько у нас в стране выживших в Бабьем Яру (чтоб хотя бы на торжественных мероприятиях называть правильную цифру и в тот же израильский Кнессет передать корректные данные), хочу попросить о небольшом одолжении.

Научитесь, пожалуйста, считать людей. В случае с Бабьим Яром это гораздо проще, чем подсчитывать деньги.

К 80-й годовщине памяти по погибшим в Бабьем Яру OBOZREVATEL уже публиковал воспоминания праведницы народов мира Софии Яровой и спасенного Василия Михайловского.

«Фашисты с автоматами гнали колонну пожилых мужчин в одном белье, избитых, окровавленных. «

«Мне было всего три года, когда произошла эта трагедия, – вспоминала Раиса Майстренко. – Жили мы тогда на Саксаганского, 131: я, мама, папа, старший братик Валик, дед Петя (папин отец) и его жена, папина мачеха, бабушка Таня. Отец мой – украинец, Лымарев Вадим, а мама – еврейка Циля Ковкина. Бабушка рассказывала, что мамины родители очень противились этому браку: не хотели отдавать дочку за нееврея, да еще с ребенком от первой жены. Папина первая супруга умерла от чахотки, когда их сыну Валику было всего несколько месяцев. Но мама не послушала и за папу вышла. С родными она общалась, однако к нам они не приходили – вплоть до того страшного дня, 29 сентября 1941 года.

Читайте так же:
Кирпич блоки какие бывают

Тогда к нашему дому подъехала подвода, груженая припасами и какими-то вещами, и подошла целая процессия – весь мамин род, человек 18–20: мой дед, Меер Ковкин, решил с семьей уехать в Палестину. «Циля, бери Раечку, ты с нами».

Мама, конечно же, видела эти объявления – о том, куда и когда прийти всем евреям города Киева, – но дедушка Петя ее отговорил: «Не ходи! Мало ли что произойдет в дороге?». Но когда приехал ее отец, мама не посмела его ослушаться, стала собираться. Разлучать меня и братика она даже не думала: мол, если я и Рая в Палестину, то и Валик с нами.

«Не пущу! – будто что-то чувствовал дед Петя. – Циля – наша невестка, часть нашей семьи, да мы себе в жизни не простим, если с ней и детьми что-то случится! Что мы сыну скажем?». Бабушка Таня причитала, просила нас не забирать. В итоге, после долгих споров, старшие решили: Циля и Рая едут в Палестину, а Валика к нам потом привезут, когда мы там устроимся. Бабушка Таня пошла следом за процессией – нас провожать.

Народу было видимо-невидимо! Люди толкали перед собой какие-то тачки, тащили чемоданы и узлы, катили коляски, стариков, которые не могли идти сами, несли на одеялах.

Сейчас говорят, у евреев была возможность эвакуироваться и советская власть им чуть ли не предлагала это сделать, прямо по домам ходила. Не знаю. Бабушка моя такого не помнила, чтоб к маме моей кто-то приходил и предупреждал ее как еврейку и жену красноармейца. И потом, если бы люди знали, какой ад их ждет, разве было бы их тогда так много? Только в первые два дня расстреляли около 36 тысяч! Неужели не эвакуировались бы, если б могли.

Но тогда никто ни о чем таком не думал. Шли себе и шли. Первая остановка была возле стадиона «Старт» на Куреневке. Помню, мне очень хотелось есть, и я крутилась возле каких-то банок с вареньем, больших, блестящих, с широкими горлышками, обвязанными белой тканью. Очень хотелось открыть и попробовать, но сил было мало, сама не могла. И вдруг какие-то крики, плач, люди побежали вперед – смотреть, что происходит. А там фашисты с автоматами гнали колонну пожилых мужчин в одном белье, избитых, окровавленных. Позже я спрашивала у родных: что это за белые дедушки? Оказалось, киевские раввины. Прежде чем расстрелять в Яру, их жестоко пытали, и они уже точно знали: никакая Палестина нам не светит.

К одному из раввинов из толпы бросилась молодая женщина: «Отец! Отец!» – ее стали оттаскивать, хватать за руки, за волосы, бить. «Да ну что ж вы за нелюди! – возмутилась моя баба Таня. – Может, они видятся в последний раз?». Потом наша колонна вновь тронулась с места, и уже ближе к Яру, возле еврейского кладбища, показались немцы с огромными овчарками и противотанковые ежи, послышались странные и страшные звуки – будто очередь пулеметная. Баба Таня схватила меня на руки, прижала к себе и больше не отпускала, даже мама не смогла меня у нее забрать.

Так мы подошли к месту, где разлучали семьи: мужчин толкали в одну сторону, женщин и детей волокли в другую. Тут уж моя бабушка, необразованная, но очень мудрая женщина, сообразила, что делать – вытащила паспорт и начала им креститься, приговаривая: «Смотрите, я русская! Рус-ска-я!». Это заметил полицай, подбежал, сбил ее прикладом на землю: «Ану цить! Тут усі жиди!». Удар был такой силы, что разбил бабушке плечо. Если бы пришелся на мою голову, размозжил бы точно.

Подошел немец, кивнул на нас: «Юде?». Полицай, правда, плечами пожал: «Каже, шо руська». Немец поднял бабушку за шиворот и из колонны выбросил. Все это время я висела у нее на шее, мамы рядом уже не было.

Обезумев от боли и страха, баба Таня побежала в толпу – и люди расступались, давая дорогу. Никто не остановил, и никто за нами не гнался. Увязалась только какая-то девочка лет 13-ти. Куда бежать, бабушка не понимала: она не киевлянка, из Чернигова, местность знала плохо. Мы спрятались на кладбище среди могил, и баба Таня, обнимая меня и ту чужую девочку, со слезами на глазах приговаривала: «Тише-тише-тише, тише-тише-тише. «.

Так мы просидели до темноты, чтобы никто, не дай Бог, не заметил и не загнал опять в то жуткое место, а потом стали искать дорогу домой. Вскоре девочка сказала, что знает, где живут ее родные, и ушла, а баба Таня со мной на руках побрела домой.

По ее словам, трое суток она была вынуждена сидеть во дворе: меня нельзя было занести в дом. Как только мы переступали порог, я начинала дико кричать и плакать. «Видимо, в это время умирала наша Циля, – говорила бабушка. – Их же, несчастных, недобитыми, живыми еще закапывали. «.

С того дня, как моя неродная баба Таня вынесла меня из ада, началась моя вторая жизнь. «Смотри, Рая, – сказали бабушка с дедушкой. – Навсегда забудь, где ты была и что видела. Забудь слово «юде», ты никогда его не слышала! Не дай тебе Бог где-то сказать, что твоя мама еврейка!». И у меня уже тогда появилась эта мысль: евреем быть опасно. К счастью, нас никто не сдал. Соседи знали национальность моей мамы, но даже не думали отдавать ребенка на верную смерть. А дворник Петр Иваныч, так тот вообще всех спасал, предупреждал об облавах – и мы втроем прятались в подвале: я, душевнобольной дед Аким (он чудом спасся от расстрела, пришел к родным помыться, а в то время больных из Павловки немцы уничтожили) и рыжая голубка. Немцы боялись голубиной почты и запрещали держать голубей, где видели – сразу стреляли или бошки скручивали. Но мы с Валиком нашу гулечку берегли, как зеницу ока.

Читайте так же:
Как наносить затирку для кирпича

В это трудно поверить, но даже в то жуткое время я была жизнерадостным ребенком. Меня старшие настроили, что необходимость прятаться – это такая игра: а ну, Рая, спрячься так, чтоб ни один глупый немец не нашел! И я сидела тихо, как мышь, в подвале – за грудой битого кирпича и стекла. Боялась лишь одного – чтобы дед Аким не закричал. Немцы в подвал не заходили – обычно или гранату кинут, или пару очередей в темноту. И нас ни разу не нашли, так хорошо я научилась прятаться! Но до сих пор помню начищенные до блеска немецкие сапоги на лестнице, дуло автомата и яркие вспышки.

А еще помню жуткий голод. Хотя у нас дома все работали, чтобы мы с братом могли выжить. Дед Петя клал печи – он был лучший в Киеве печник, до войны его в Мариинский дворец звали печку ремонтировать. Баба Таня ходила по селам менять какие-то вещи на муку, яйца. Правда, немцы могли подстеречь и всё отобрать, потому она то лесом, то полем шла, лишь бы не быть замеченной. Иногда такие вылазки длились сутки-двое. А сестра ее, баба Фрося, которая тоже с нами жила, шила и штопала людям одежду.

Знаете, Аня, какой день я запомнила, как самый счастливый? Немцы взорвали хлебозавод, и по улицам города текло тесто! Люди выбегали с мисками, кастрюлями, чтобы этого теста, хоть пополам с землей, но набрать, а у бабы Фроси, как назло, под рукой ничего не оказалось, и до дома далеко: что ты будешь делать? Но она находчивая была: сняла с себя трико, завязала штанины – и давай в трико тесто собирать! Притащила целый «мешок», напекла нам с братом коржиков. Казалось, что ничего вкуснее я не ела.

Под конец оккупации я уже даже в садик ходила – в Железнодорожном районе. Мы устали бояться. Я была беленькая, голубоглазая, на еврейку не похожа, да и фамилия Лымарева не еврейская. Вот нас с братом и отдали в сад. Иногда немцы, видя, как мы играем, подходили и угощали нас маковыми конфетами. Мы конфеты брали: ну, дети есть дети.

Когда наша улица оказалась в запрещенной зоне, мы перебрались на Соломенку к бабушкиным родственницам. Те ютились в малюсенькой квартирке вчетвером, но нас приняли. Помню, идем ночью, даже мы, маленькие, знаем, что за нарушение комендантского часа – расстрел, поэтому стараемся идти как можно тише. Впереди баба Фрося тащит больного деда Акима и успокаивает, чтобы не кричал. Ей так-сяк помогает Валик, который прячет за пазухой нашу голубку. Дальше – дед Петя с тележкой, груженой нехитрыми пожитками, и баба Таня ведет меня за руку.

А потом и из того дома немцы нас погнали, потому что хотели мертвый, пустой город оставить. Пришел, помню, офицер, по-немецки что-то кричит, грозится, кулаком по столу стучит. А переводчик переводит совсем другое: «Чтобы вы сейчас же вон пошли! А в другие двери зашли! Из города не уходить, завтра тут будут наши!» – и тоже бах кулаком по столу! Офицеру это понравилось, он этого парня даже по плечу похлопал: гут, гут! Хорошо, мол, переводишь, правильно.

Мы собрались, вышли, но только не из города отправились, а к себе домой, на Саксаганского. Приходим – а там полный дом народу, соседи тоже вернулись. Дворник изнутри ворота на большой замок запер и говорит: «Чтоб ни под каким предлогом никто со двора носа не высовывал, особенно дети!». На улице началась стрельба, взрывы, крики. Когда утром все улеглось, он открыл ворота, и мы увидели тела немцев, сваленные в кучу, и советский танк, из которого вылез танкист.

«Мать, как на Сталинку проехать?» – спросил он у бабушки Тани, которая держала меня на руках. А потом добавил: «И можно мне. подержать девочку?».

«Папа был тяжело ранен под Сталинградом, долго лечился в госпиталях и. женился на медсестре, которая его выхаживала. Еще не зная, что мамы нет в живых»

Так закончилась оккупация Киева, но не война. Все военные годы дедушка и бабушка искали и не могли найти ответ на вопрос: где же наш папа? До 1945 года он числился пропавшим без вести, никто не знал, жив ли он вообще. Мы ходили в концлагерь на Дарнице – украдкой давали пленным еду, бабушка пыталась что-то узнать о Вадиме Лымареве. Увы, ничего.

И вот после войны открылась правда. Папа был тяжело ранен под Сталинградом, долго лечился в госпиталях и. женился на медсестре, которая его выхаживала. Еще не зная, что моей мамы нет в живых. После войны он привез жену в Киев, но нас с братом в новую семью не забрали. У них родились трое своих детей, а мы так и остались с бабушкой и дедушкой. «.

Татьяну Ивановну Лымареву, спасшую маленькую Раю из Бабьего Яра, признали праведницей народов мира. Не имея своих детей, она всю жизнь посвятила воспитанию неродных внуков.

Читайте так же:
Обкладываем топку железной печи кирпичом

После школы Раиса Лымарева решила стать фрезеровщицей – узнала, что именно такая профессия была у мамы Цили. Да и помогать семье, приносить в дом какую-то копейку, очень хотела. Однако настоящей мечтой девушки были танцы, и потому она записалась в самодеятельный ансамбль при ДК «Большевик». Руководитель коллектива, известный балетмейстер Леонид Калинин, разглядел в худенькой, маленькой, легкой Раечке талант, и она стала заниматься серьезно. Настолько, что классическому танцу училась у настоящей примы – великой балерины Зинаиды Лурье.

В ансамбле Рая встретила свою судьбу: Валентин Майстренко тоже занимался танцами. И вместе, уже как профессиональная пара, они проработали на сцене больше 20-ти лет, объездив с гастролями все советские республики. Вырастили двоих детей, тоже творческих: сын Алексей – каскадер и актер, дочь Елена – мастер спорта по конному спорту.

«Когда я был маленьким, – однажды сказал Раисе Вадимовне муж, – я видел, как мимо нашего дома шла толпа людей – взрослые, дети. Потом я узнал: это были евреи, и шли они в Бабий Яр». «Возможно, в той толпе были я и моя мама», – призналась Раиса Вадимовна.

Став худруком танцевального ансамбля «Оболонь», она поставила танец, посвященный этой трагедии. «Он называется «Бабий Яр. Детство», – объясняла мне хореограф, – а между собой мы называем его «Менора»: дети на сцене выстроены в форме семисвечника. Такого, как в Бабьем Яру, куда я каждый год хожу, чтобы постоять и подумать – о маме и о всех тех родственниках, которых у меня отняли. «.

OBOZREVATEL продолжит собирать и публиковать истории спасенных и спасавших.

«Жертва умерла от более чем 50 травм» Психиатр годами наблюдал за опасными преступниками. Что он узнал о жестокости?

Преступления на сексуальной почве и в состоянии аффекта, финансовые, психотические и массовые, детоубийства и убийства, связанные с терроризмом. Британский судебный психиатр Ричард Тейлор в своей книге «Разум убийцы» рассказывает о мотивах людей, совершающих тяжкие преступления, а также о резонансных делах, в которых автор принимал участие в качестве судебного психиатра. На русском языке книга вышла в издательстве «Бомбора». С разрешения издательства «Лента.ру» публикует фрагмент текста.

Бетлемская психиатрическая больница больше известна как Бедлам. Вы, несомненно, слышали это название. Этот архетип бесчеловечности психиатрических лечебниц послужил основой для «Сумасшедшего дома» Уильяма Хогарта, последней картины из цикла «Похождения повесы». Она, в свою очередь, вдохновила Бориса Карлоффа на создание одноименного фильма 1946 года. В 1998 году больница только что отметила 750-летие.

Бетлем был основан в 1247 году и изначально располагался в Бишопсгейте за стенами лондонского Сити, а в XVII веке переехал на Олд-стрит, Мурфилдс. В начале XIX века он был перенесен в Саутуарк, где сейчас располагается Имперский военный музей. Крыло здания в Саутуарке, ставшее первым приютом для душевнобольных преступников, позднее стало отдельным учреждением и было перенесено в Бродмур.

Последний переезд Бетлема на более просторную территорию (с открытыми лужайками, фруктовым садом и даже крикетным полем) рядом с Бекенхэмом в Кенте произошел в 1930 году. Позднее он объединился с больницей Модсли и превратился в современную психиатрическую больницу с лучшими кадрами. Отделение судебной медицины стало недавним дополнением.

К сожалению, не все изменения были к лучшему. Во время расширения больницы в 1999 году споры и соперничество привели к тому, что от названия «Бетлем», которому было 752 года, отказались в пользу безликого «Южный Лондон». Представьте, что Университет Джонса Хопкинса переименовали в Университет Восточного Балтимора.

Тем не менее печально известное прошлое больницы увековечено в статуях Каиса Гиббера, изображающих «буйство» и «меланхолию». Когда-то они украшали вход в лечебницу, а теперь находятся в больничном музее.

Дежурного врача могли вызвать в любую точку на территории учреждения, например в отделение посткризисного восстановления, чтобы оказать помощь пациентам, или в Национальное отделение лечения психоза, где находились пациенты с плохо поддающейся лечению шизофренией, приехавшие из других уголков страны.

Меня также могли вызвать в другие специализированные отделения — например, для осмотра пациентов с проблемами с обучаемостью, фобиями, алкоголизмом (такие реабилитационные отделения давно закрыты, поскольку бюджет на лечение зависимостей сократили), подростковыми трудностями и нарушениями пищевого поведения (в больнице есть интенсивная программа для лечения таких смертельно опасных заболеваний, как анорексия и булимия). Большинство больных могли свободно приходить в больницу и уходить из нее, поскольку представляли бОльшую опасность для себя, чем для окружающих.

На последний за ночь вызов я приехал в отделение Дениз Хилл, построенное в конце 1980-х годов. Там мне нужно было повторно выписать несколько рецептов. Я позвонил, и медсестра открыла двери из тяжелого стекла. В двух коридорах отделения с 24 палатами было удивительно тихо. Всего пара пациентов смотрела ночные телепередачи в общей гостиной.

Больные, приговоренные к принудительному лечению с фокусом на реабилитации, обычно ведут себя спокойно и делают все возможное, чтобы продолжить нормальную жизнь (разумеется, если они этого не делают, начинается настоящий бедлам). Той ночью все было спокойно. Деэскалационная зона (часть отделения, где буйных пациентов лечат отдельно) и изолятор были пусты.

Я потратил пару минут, заполняя две карты и сверяя медицинские записи, чтобы перепроверить план лечения. Карты пациентов представляли собой заполненные от руки листы бумаги, хранящиеся в скоросшивателе с арочным зажимом. На страницах с красными уголками содержалась информация о пребывании в стационаре, а с синими — об амбулаторном лечении.

У преступников карты обычно были толстыми, но хорошо организованными. В них детально описывались медицинская история пациента и анализ самого серьезного преступления, из-за которого произошла госпитализация. Именно строгий подход к оценке психического состояния и привел меня в судебную психиатрию. Меня также привлекали невозмутимые старшие медсестры, которые не теряли самообладания даже с самыми буйными пациентами. Это контрастировало с хаотичной атмосферой психиатрических отделений, где люди проводили короткое время. Там случайная агрессия больного вызывала ненужную панику.

Читайте так же:
Что делать если iphone кирпич

Закончив дела, я вернулся в помещение для дежурных врачей, которое представляло собой комнату с кроватью, кухонным уголком и диваном. По сравнению с ночами в больницах общего профиля в Бетлеме после полуночи обычно было довольно тихо. Если у нас не было буйных пациентов, которым требовалась срочная транквилизация, или больных, нуждавшихся в неотложной медицинской помощи, то дежурный врач даже мог поспать несколько часов.

Я убрал остатки карри. Не успев сходить в столовую, я заказал экстраострый куриный джалфрези из ресторана в соседнем Западном Уикхеме и пожалел об этом. Было очевидно, что на следующий день мне придется расплачиваться за него расстройством желудка.

Долго не получалось заснуть из-за нескольких чашек кофе, которые помогли мне выдержать 15-часовую смену, но в итоге все же удалось задремать. Я проснулся, вздрогнув. На пейджер пришло сообщение о том, что я должен как можно скорее подойти в отделение с усиленным наблюдением, где содержали преступников. Я решил не пользоваться машиной, а просто накинуть верхнюю одежду и добежать до места.

Почти наступило время, когда я должен был передать смену следующему врачу, заступавшему на дежурство, но тот вызов предназначался мне. Вбежав в дверь, я увидел, что все выглядели очень напряженными, и услышал крики из деэскалационной зоны. Там была низкая скамья, прикрученная к полу медными шурупами, мягкая мебель и телевизор за толстым пуленепробиваемым стеклом. Дежурная медсестра по имени Сильвия сказала, что несколько часов назад к ним поступил пациент из психиатрического отделения интенсивной терапии больницы Модсли в Камбервелле.

На этом этапе подробности преступления были почти неизвестны, но я резюмирую страшные события, позднее описанные в отчете о независимом расследовании. Во вторник, 22 января, примерно в 07:45 18-летний Дэниел Джозеф выбил дверь квартиры своей подруги Карлы Томпсон, ворвался в спальню и вытащил девушку из постели за волосы. Он начал жестоко избивать ее и одновременно громить квартиру.

Он бил подругу головой о батарею и дверной косяк, пинал ее голову и наступал на нее. Во время этого зверства мужчина пытался поджечь волосы жертвы, но у него ничего не вышло, поэтому он обвязал ее шею веревкой и выволок Карлу из окровавленной квартиры на парковку у дома.

Там он взял палку и разбил окна нескольких автомобилей, а затем бросил кирпич в кухонное окно квартиры, где жила 53-летняя Агнес Эрум. Он проник в квартиру женщины, выволок ее наружу и потащил по ступенькам. Преступник положил ее рядом с Карлой и связал двух женщин за шею, а затем продолжил пинать их и наступать на них, даже когда обе потеряли сознание.

К этому времени на место прибыло несколько полицейских, и Дэниел начал принимать позы кунг-фу перед жертвами. Патрульные распылили слезоточивый газ, но он, похоже, не оказал на Джозефа никакого воздействия. Вызвав подкрепление, полицейские стали приближаться к мужчине, который взобрался на капот автомобиля и бил себя в грудь, как Тарзан, а потом спрыгнул и стал швырять предметы. Офицерам понадобилось более 20 минут, чтобы усмирить его и посадить в полицейский фургон.

Через 21 час Карла Томпсон умерла от более чем 50 различных травм. Агнес Эрум выжила, хотя никто этого не ожидал. К счастью, она ничего не помнила о нападении.

Обычно после убийства арестованный человек проводит ночь в полицейском участке, а утром предстает перед магистратским судом и попадает в тюрьму категории В, где позднее проводится судебно-психиатрическая экспертиза. Однако случай Джозефа был необычным.

Сильвия сказала, что мне нужно пойти к нему с группой быстрого реагирования, чтобы ввести быстродействующие транквилизаторы, поскольку пациент был возбужден и действовал вопреки здравому смыслу. Быстрая транквилизация применяется только в крайних случаях, когда безопасность и здоровье пациента находятся под угрозой. Это как раз был такой момент.

Я попросил стандартный набор для быстрой транквилизации, в который входили игла-бабочка, спиртовой тампон, два шприца по 10 миллилитров, несколько ампул диаземульса (похожей на молоко инъекционной формы диазепама, которая больше не применяется в психиатрии) и галоперидола (антипсихотического препарата, который можно вводить либо внутримышечно, либо внутривенно).

Как только набор оказался наготове, мы рассказали о плане действий группе быстрого реагирования, куда входили сотрудники других отделений. Физическое сдерживание имеет дурную славу, и в случае его применения за пациентом необходимо пристально наблюдать, предпочтительно по видеокамерам. Техники предотвращения насилия и агрессии направлены на то, чтобы физически сдержать пациента безопасным, контролируемым и гуманным образом всего на несколько минут, чтобы ввести транквилизатор или переместить в изолятор.

Мы собирались войти, когда две медсестры, наблюдавшие за Джозефом, торопливо вышли и захлопнули за собой дверь. Я заглянул в смотровое окошко и впервые увидел его. Это был очень крепкий мускулистый молодой человек ростом чуть выше 180 сантиметров. Он был очень занят тем, что пытался оторвать одну из деревянных реек от скамейки. Джозеф легко выкрутил тяжелые медные шурупы и начал пытаться разбить небьющееся стекло, защищавшее телевизор. Мы беспокоились, что он может не только причинить вред себе, но также разгромить отделение и напасть на нас.

В этот момент я услышал сирены, и нам сказали, что территориальная группа поддержки, или полиция по охране общественного порядка, прибыла. Выйдя на автостоянку, я увидел три фургона. Пока полицейские надевали экипировку, я поговорил с сержантом, который сказал, что их уже вызывали дважды: сначала в момент ареста, а затем после того, как Джозеф устроил погром в отделении.

голоса
Рейтинг статьи
Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector